Старый хрыч Донатьен так разошелся, что набросился на меня, как сумасшедший. Чтобы спасти свою глотку от его когтей, я оттолкнул его, и он довольно болезненно ударился почти лысым черепом о комод. Немного крови (много действительно не было) вызвало у него еще больший гнев. Если я тут же не покину Сабле, орал он на меня, то он отправит меня на виселицу за попытку убийства. У него достаточно связей для этого, а у меня слишком мало влиятельных друзей.

Итак, я оставил прелестную, молящую о прощении Антуанетту в его карающих руках и отправился по снегу с первыми утренними сумерками, чтобы поспеть во время на праздник Господа в Париж. Там я надеялся найти нового покровителя. Какое глупое решение!

У меня за спиной возвышался король острова, да и всего Парижа — собор Парижской Богоматери. Под его бесчисленными темными, как ночь, глазами, в которые днем превращались сияющие богатым разноцветьем витражи, я показался себе слишком маленьким и ничтожным. Гордо и могущественно возносились вверх обе тупые башни, как бы моля о шлемах, так и не завершенных могущественной созидательной силой.

И тут же одна мысль привела меня в отчаяние: если даже собор Парижской Богоматери был только нищим просителем перед Богом, как же тогда мог я, бедный, бездомный писарь Арман Сове из Сабле, надеяться на милость?

Большинству обездоленных Собор даровал утешение, как того желали его строители, — но странно, что на меня он оказал совершенно другое воздействие. Он предстал предо мной не роскошным и обетованным, как Рай, а мрачным, таинственным и наводящим ужас. Тени от Нотр-Дама сливались с темнотой ночи, переплетались с ней в непроглядное полотно отчаяния и рока. Но возможно, я воображаю это столь мрачно теперь, задним числом, поскольку мне известна тайна Собора…